|
"...Вот скажи мне, что за напасть? О чем ни начнешь писать, все одно выходит о любви, хоть ты тресни. Стоит только начать, только первые буковки сложить в слове "вечность" - и лед вроде бы качественный, и сердце переполнено отрешенностью и морозной свежестью, ан нет, отвлечешься на одну малюсенькую минуточку, и буковки тут же расползаются. Как бы случайно, как бы рассеяно, как бы ничего такого не замышляя, а глядишь - никакой вечности, одна сплошная любовь. Бренная и суетная. Или вот, скажем, рвется сердце от одиночества, трепыхается в открытом космосе, набухает от ужаса, ну, думаешь, наконец-то. Экзистенция чистая, дистиллированная, лунным светом промытая, висит себе, звезды отражает. А тронешь пальцем, да что пальцем - взглядом неосторожным тронешь, и нет в помине никакой чистой экзистенции, а вместо хрустального звона - мерзкое хихиканье купидончиков. Срам, да и только. Люди добрые, просто боязно умирать: ну как начнешь, а там и смерти-то никакой нет, и вместо долгожданного реквиема - Мендельсон с Шопеном, попеременно. Ни сна, на отдыха, ни света, ни покоя, только эти вот бесконечные бабочки в животе трепещут или гусеницы копошатся, это уж от сезона зависит. В окно глянешь, а там весна; техническое пособие откроешь - а там стихи. Что делать? Куда податься?.." (с) ГР "ЗПЛ"
Странно как. Шестой час. Мне плохо - места себе не нахожу. Чудовищно, кажой клеткой своего тела ощущать буйные гармоны пмс-а. До пяти утра делать французский, который даже не на завтра. Нахамить любимой девочке в аське. Счет чая идет на литры. А подлое слово так и не складывается из осколочков. Я ему - la éternité... А оно смеется - eternity. Или еще ехиднее - вічність. Я перечитываю собственные стихи. Я пересматриваю чужие фотки. Я не думаю о белых обезьянах. Мой актуальный винамповый плейлист назван "так тоже можно"... Разве так можно? Польский ангел танцует на светлых обоях. почти все окна погасли - за соседним домом начинается лес. Я допишу этот пост и пойду погуляю. В кедах и толстовке с неотпоротым катафотом, с плеером, полным джазовой дряни. Может на свежем воздухе этот псих, что распирает грудную клетку, угомонится... Я ему - le hiver, говорю, подумай, говорю. А оно - qu'est-ce que ça fout. и смеется. мстительно так. Неужели ему мало? Ведь я же даю ему все, что оно требует. Я столько нервов потратила, лишь бы этот звер был доволен, не трогал меня, каждое его движение - меня аж передергивает. Сижу на широком подоконнике, cheek to cheek с ледяным стеклом. Беззвучно объясняюсь с ним, не могу перестать.умоляю - patientes. обещаю - все будет. дай только уснуть мне сегодня. Оно молчит. Оно знает, как мне важны сейчас его ответы. Оно мстит. И я знаю, за что. Я точно знаю, в чем виновата. И знаю, что это уже не исправить. Я буду учиться вязать и говорить на чужих языках. Я буду меня себя до неузнаваемости - прятаться в нелепые прически, чужие свитера, множество имен. Я буду читать нечитанное и бить себя по рукам, когда они потянутся к затертым до дыр книжкам, от которых и на 17 раз мурашки. Я буду спрашивать - Так? Я правильно делаю? А оно впервые глянет на меня серьезно, изнутри, из паутинок. не усмехнется даже. просто скажет - Иди уже. Иди, кому говорят. Мы с тобой так давно не гуляли.
|